Я совсем забыл, что сижу в гостях у пустынника! Так не вяжется с полной добродушной его фигурой и хлебосольным гостеприимством, чтобы ему могли мешать люди! Кажется, наоборот, что он создан для «общения», для радушного приема гостей. Ждешь, что сейчас выйдет и хозяйка, такая же добрая, полная хлопотунья, как и он…
И вздруг они «мешают»! Чему?! Безмолвию? Неужели это правда?
Я смотрю на о. Трифиллия во все глаза и хочу почувствовать там, внутри, за внешностью помещика-хлебосола то, чему могут «мешать» люди. И на один миг как будто мелькает, — или мне кажется это, — что-то тревожное, ищущее, что не может заглушить ни добродушие, ни толщина, ни широкая, почти не сходящая с лица улыбка.
О. Иван не сочувствует намерению Трифиллия уходить на новое место.
— Зря это ты, о. Трифиллий. Хорошее тут место. И негде особенно селиться поблизости к тебе, — напрасно боишься.
О. Трифиллий молчит. Посапывая и отдуваясь, пьет чай.
— Оставайся! — настаивает о. Иван.
— Вам трудно будет уходить отсюда, — говорю я. Вы, вероятно, привыкли к этому месту. И огород придётся бросить.
— Мешают! — упрямо, по-хохлацки, повторяет Трифиллий. — Весной уйду…
А дождь все сильней и сильней.