Двойре из шитья берет маленький обрезок и прикладывает его к глазам. В это время входит Хане.
— Уже плачет… Ах, это мое несчастие… Она живет на белом свете одна… Живет подобно камню в пустыне… Вы, кажется, тоже сирота?..
— Да, у меня мать умерла, когда я еще был маленьким, — отвечаю я и поднимаюсь с места.
— Вы куда? — с некоторой тревогой в голосе спрашивает хозяйка.
— Мне обязательно надо… Ведь я Перельмана запер… Проснется — придет в ярость…
— Это, положим, правда: не надо живого человека запирать на замок. Мало ли что может случиться… Но вы должны все-таки с ним поговорить. Он не имеет права вас держать в заключении… Знаете что, — спохватывается Хане, я сама с ним поговорю. Завтра же пойду и и скажу ему. Ку, а теперь пойдемте, я вас немножко провожу. А вы, Двойре, не будьте слишком скромны, встаньте и подайте молодому человеку руку, как это делается среди настоящих аристократов.
Когда Двойре встает, она окончательно перестает мне нравиться. Большое мясистое туловище и короткие толстые ноги делают ее неуклюжей.
Хозяйка провожает меня до полдороги, безостановочно говорит о Двойре, всячески восхваляя ее.
— Вы себе представить но можете, какая она замечательная девушка. Что она честная — за это я вам головой ручаюсь, но у нее, кроме того, еще и золотые руки… Она шьет белье, платья, шляпки… Это же на редкость хозяйка… Во всем Ковно трудно найти такую… Она печет хале, так каждая булочка легче воздуха… Но что я вам буду долго рассказывать… Двойре-бриллиантовая невеста… Поверьте мне, вы будете с ней счастливы, как в раю…
Я молчу. Я смущен: впервые попадаю в положение жениха. Хочу понять все это, осмыслить, но Хане вздохнуть не дает. Говорит, говорит без конца.