И вот тут наступает мой черед. Сейчас покажу, как плавают греки-рыбаки на Черном море.
Скатываюсь с обрыва, на ходу роняю одежду и бросаюсь в воду.
Иду к большому, с острой вершиной камню, откуда начинается глубина. Быстро влезаю на самый верх, встаю во весь рост, соединяю над головой руки, делаю прыжок и падаю вниз головой. Достаю руками дно, раскрываю глаза и в зеленом свете воды плыву изо всех сил. И когда уже нет мочи держать дыхание, выкидываюсь на поверхность.
Земляки удивляются моему длительному нырянию. Чувствую устремленные на меня взгляды. Это придает мне смелости, и я проделываю фигуру за фигурой. Вытягиваюсь доской, складываю ладони в виде лопастей, плавно скользит мое тело; а то вдруг перевернусь на спину, соединяю руки с ногами и быстро кружусь на одном месте, изображая мельницу. Плыву стоя, плыву без рук, то встану головой вниз, и по воде скользят только одни ноги пятками вверх.
Солдаты в восторге. Хохочут, хлопают в ладоши и от всего сердца награждают меня похвалами вроде:
«Оть, бисова дытына…», «Ну, и сучий сын…», «Як его носит, племянника…»
После завтрака и после смены патрулей пограничники, перед тем как заняться «словесностью», получают отдых на один час.
Тарас Васильевич в мягкой расстегнутой косоворотке сидит со мной в садике, разбитом подле кордона, и участливо расспрашивает меня о моей жизни, о прошлом и, о том, затем и куда я иду. От его заросшей темной шерстью выпуклой груди и от его крупного мягкого лица, освещенного большими карими глазами, веет такой добротой, что не могу ничего скрыть и подробно рассказываю ему о последних годах моей жизни, полных невзгод и обид.
— А что же ты будешь делать в Риге? — спрашивает вахмистр, внимательно выслушав меня до конца.
— Рига большой город… Там заводы имеются… Мастерские разные. Буду работать по слесарной части…