В заключение он произносит ругательство и умолкает.
Я допиваю последнюю кружку и отправляюсь на свое место, где вчера я лежал рядом с евреем. Пустой барак с длинными темными нарами болезненно действует на нервы, острая, ноющая тоска овладевает мной, и я боюсь грядущей ночи.
Проходит еще полчаса. Ниже садится солнце, и густеют краски умирающего дня.
Вдруг ефрейтор вскакивает, выходит из барака, через минуту возвращается и почти кричит, обращаясь к солдатам:
— Эй, живо! Собирайтесь в Узун. Скажи фельдфебелю нашему: разводящий, мол, послал. Пущай ротному доложит: карантин, мол, слободен; потому — все вольные скончались…
Тут говорящий злыми, полными ненависти глазами глядит на меня и добавляет упавшим тоном:
— Один, мол, остается, скажешь… И пущай распоряжение дадут, потому делать нам здесь нечего. Ну, марш скорей!
— Слушаю, — одновременно вырывается у обоих солдат, и оба они мгновенно оживают; их лица проясняются, и радость играет в глазах.
Но ефрейтор безжалостно гасит эту радость.
— Один пойдет, — говорит он и делает маленькую паузу, как бы выбирая, кого послать.