За столом завязывается общий разговор. Городецкий жалуется.
Его притесняет полиция. Евреям, даже если они журналисты, жить в Петербурге воспрещается.
— Что же ты думаешь делать?
— Буду бороться. А если очень станет туго, то крещусь. Чем я хуже Генриха Гейне?.. Татьяна Алексеевна, я знаю, вы меня любите, но я хочу, чтобы вы любили меня, как сына.
Жена смеется, ласково похлопывает Городецкого по плечу и придвигает к нему селедку.
Не менее озабочен и Потресов. С «Русским словом» дело затягивается. Сытин, говорят, ищет компаньона, а пока что жить надо, а средств нет.
Обещаю поговорить о нем и о Городецком с Лесманом.
Меня благодарят, крепко пожимают руку и пьют за мое здоровье.
Растет в моем сознании чувство гордости, но я всеми силами стараюсь скрыть этот порок от друзей моих.
Идем в гости к Никульцевым — старым друзьям Татьяны Алексеевны и Коли. Живут тесно и бедно. Сегодня здесь довольно многолюдно и шумно.