— Куда? — услыхал он короткий, но строгий оклик.
— Мне взводного, а не то разводящего нужно повидать, — без запинки проговорил Рыжик, успевший во время своего двухнедельного шатанья вдоль границы хорошо ознакомиться с нравами и законами военно-кордонной жизни.
Дневальный, услыхав бойкий, самоуверенный ответ, пропустил его без всяких разговоров.
Санька вошел в обширную комнату, освещенную двумя висящими лампами с большими плоскими колпаками. Комната, или, вернее говоря, казарма, была разделена на две части деревянной аркой. Первая, судя по большому столу и длинным скамьям, служила столовой, а вторая, большая половина была заставлена койками. При появлении Рыжика некоторые солдаты уже готовились ко сну, а другие были заняты разными делами: кто чистил винтовку, кто шил, кто зубрил «словесность», а кто просто прохаживался. За столом, недалеко от дверей, сидел в расстегнутом мундире молодой унтер-офицер. К его смуглому лицу, к его черным, лихо закрученным усам особенно как-то шел вышитый золотым галуном стоячий ворот мундира. Напротив унтера, наклонившись над белым листом бумаги, сидел широколицый и широкоплечий солдат в ситцевой рубахе и старательно что-то выводил пером.
— Ну что ты написал? Прочти, дуралей! — горячился унтер, заглянув в бумагу.
Солдат поднял голову и виновато усмехнулся.
— «Левольвер» написал я, — пробормотал он, не переставая ухмыляться.
— Эх ты, левольвер!.. — укоризненно покачал головой унтер.
Но тут он увидал Саньку и оставил солдата.
— Тебе чего надо? — спросил старшой у вошедшего.