— А я убегу, — успокоил Рыжик Дуню и пригласил ее сесть на траву и разделить с ним обед.
XI
Второй побег
День был знойный, безветренный. С высоты голубого неба палило июньское солнце. Было сонливо-тихо. Широкий луг, обожженный солнцем, пожелтел и замер. Задремала и роща. Только неугомонные и невидимые кузнечики без умолку стрекотали да изредка и как бы нехотя пиликали в роще мелкие птички. Санька с Дуней уселись в тени под густой зеленью молодого орешника. Мойпес растянулся тут же, высунув мокрый и трепещущий язык. Кругом, насколько мог охватить человеческий глаз, не было видно ни одной живой души.
Рыжику было жарко; с него пот катился градом, и он с трудом переводил дыхание.
— Кабы речка близко была бы, вот бы когда я выкупался, — протянул он, вытирая потное и красное лицо.
Дуня молчала. Она была занята думами о поросятах, убежавших, по словам Саньки, в Москву.
Рыжик, отдохнув немного, развязал свою сумочку, достал из нее кусок пшеничного хлеба, пару луковиц, соли и, разделив все это пополам, одну часть положил себе на подол рубашки, а другую отдал Дуне. Та молча приняла свою порцию и апатично стала есть. Временами она отщипывала тонкими пальчиками хлебную мякоть и кидала Мойпесу. Собака на лету подхватывала кусочки и так быстро проглатывала их, что издали можно было подумать, что она ловит мух.
Дети закусили, легли на траву и долго глядели на небо.