* * *
Сколко разъ я ни думаю о болѣзни, которую я возъимѣлъ тотъчасъ видя сіе вездѣлное ея измѣнничество, немогу весма я понять, что какъ о чая болѣзнь въ самомъ томъ времяни смерти меня непредала. Ярость научила меня тамъ все то говорить, что она только одна умѣетъ, и будучи съ моею любовію, которая мнѣ показала къ горести моей непоятнои, что другой побѣдилъ въ самое краткое время все то, чего я насилу могъ достать чрезъ великія и долгія труды. Того ради немогъ я чрезъ долгое время самъ въ себя притти. Но едва лишъ толко учинилъ я малое разсужденіе о семъ случаи, какъ я нашолся въ состояніи быть при моемъ разумѣ, и въ тотъ же самой часъ одинъ человѣкъ явяся на мои глаза вдохнулъ мнѣ такъ великую холодность, что я тотчасъ нечювствителенъ сталъ быть, къ оной АМИНТИНОИ невѣрности. Сеи человѣкъ, которой имѣлъ взглядъ весма свирѣпой, и усмѣхи чинилъ съ великимъ презрѣніемъ смотря на меня изкосяся а чрезъ плечо мнѣ говорилъ слѣдующее.
Что это чинишь ты другъ мои?
По АМИНТИНОИ измѣнѣ
Ты еще крушится о той?
Весь въ слезахъ какъ море въ пѣнѣ?
* * *
О невѣрной ты воздыхаетъ?
и что та неблагодарна
того желаетъ, ты чаешъ?