Хиггинс молчал, разглядывая свои аккуратные ногти, потом он глуповато и в то же время стыдливо сказал:
— Мне захотелось посмотреть, как живут русские. Я думал воспользоваться подвернувшимся случаем…
— Это что же, опять случайность? И также вы случайно зашли на телеграф и дали телеграмму случайному знакомому?
— Я никому никакой телеграммы не посылал.
— Хиггинс, ну к чему так смешно врать? Или вы хотите сейчас узнать свой почерк на бланке? Правда, телеграмма подписана женским именем, но почерк-то ваш!
— Ладно, я согласен кончать игру. Видно, вы следили за мной от самой границы. Но я деловой человек и знаю, что мои сведения вам нужны.
Курбатов усмехнулся.
Ярош взял чистую бумагу. Первый вопрос, заданный Хиггинсу, касался его прошлого, и он рассказал о нем бегло. Трудно было по этому ответу судить о Хиггинсе как о старом и опытном разведчике.
— Вы скромничаете. Почему бы вам не рассказать о своих похождениях в Праге и Эльблонге?
Хиггинс почувствовал, что они знают о нем много, слишком много, и действительно, чего доброго, дело кончится плохо. Он побледнел; эта внезапная бледность не скрылась ни от Яроша, ни от Курбатова.