В тот же день в бюро вошел Козюкин и, весело оглядев конструкторов, развел руками:
— Когда я шел по двору, мне показалось, у вас из окон пар валит.
— Вы и не ошиблись.
— Знаю, всё знаю, Екатерина Павловна, и пришел помогать, Ну, что у вас?..
После гудка в бюро остались Катя и Козюкин. Козюкин сидел за чертежным столиком, скинув пиджак и расстегнув воротник рубашки: он что-то чертил, писал, а потом, как художник, отходил в сторону и любовался издали. Катя так и сказала ему:
— Вы — как художник.
— Ничего удивительного нет, Екатерина Павловна, — ответил Козюкин. — У нас то же творчество, но творчество точное. Всё ясно и понятно. Я вот, например, не понимаю американской живописи, а чертежи американские понимаю. Да я думаю, какой-нибудь инженер-папуас, если таковой имеется, великолепно поймет мои чертежи.
— Значит, творчество у нас, наше с вами творчество, космополитическое?
Козюкин взглянул на нее — и рассмеялся:
— Ну вот, уже и ярлык готов, повесили… Нет, я просто хочу сказать, что наука не имеет границ. Я говорю о границах государственных.