Викентий покачал головой.
— По птицам, по гусям? — настаивала Дука. — Что у вас в «Российском» живое?..
— По людям, — воскликнул Викентий сердито и неожиданно, и серые глаза его вспыхнули странным огнем…
— Грех! — протянула Дука с недоверчивым испугом, но лицо ее тотчас же просветлело.
— Звонишь[6], обманываешь, — сказала она, качая головой, — а я, дура, слухаю… Разве можно стрелять по людям?..
— А разве нельзя? — бросил Викентий спокойно, как всегда. — Почему?
— Ну, ну, — ворчала успокоительно Дука. — Чать, люди братья… Потому и нельзя…
— Братья?.. — переспросил, как эхо, Викентий.
— А как же? — настаивала Дука с важностью, — взять хоть у нас на Веселой. Все у нас братья да сестры, кои двухродные, а кои трехродные. И всего у нас два имени, Щербатые да Кузаковы.
Викентий не нашелся, что ответить. Мир Дуки был узок и мал, как лужайка в лесу, и все населявшие его были, действительно, братьями. Они цеплялись один за другого, как белки зимой в дупле, и могли сохранять искру живого тепла, только согревая друг друга, как живая и мягкая гроздь.