Вместе с Авиловым в палатке были оба офицера, Мухин и Дулебов. Они только ахнули. Этот чукотский обычай был им известен. Ибо в начале недели каждый из них плясал эту пляску с чукотской партнершей, предварительно сложив к ее ногам жертвенно-любовную постель. Дама наутро постель забирала себе. На праздниках иные красавицы заметно богатели дорогими мехами.
За неимением мехов русские клали кошемки. Чукотские любовные дары были богаче и пышнее.
Авилов молчал. Но лицо его наливалось густою коричневой краской.
— Ступайте прочь, — сказал он искусителям, — мерзавцы!
Чукотский язык беден бранью. И слово «меркичиргин» — мерзавец, в одноэтажности своей является вполне многоэтажным.
— Наших брали, — сказали чукчи с каменной твердостью. Ссориться они не желали, но хотели настоять на своем.
— Не я, — они, — указал Авилов презрительно на братьев офицеров.
— Родня твоя.
— Собачья, — отозвался Авилов с презрением. Разговор велся по-чукотски и офицеры не понимали слов. Но они понимали, в чем дело и разбирали интонацию Авилова. Они хмурились тоже и упорно молчали. Спорить с Авиловым не хотелось ни одному из них.
— Вы даже собаки, — перешел в наступление Авилов. — Ступайте прочь отсюда!