Пака Гагара с каменным лицом подошел к свирепому товарищу.
— Зачем солдатам головы рубил?
— Рубил, не дорубил, — сказал Мишка с угрюмым сожалением. — Наших семнадцать, а ихних одиннадцать, две протолкуевских девки, — нехватило на каждого. Четыре головы отрубил бы, на каждого был бы кусок… Разве отрезать!..
— Тьфу, мара![46] — откликнулся Пака с брезгливостью. — Нам этак не гоже.
— Кому нам? — спросил Мишка с упрямым гневом.
— Нам, максолам, — храбро ответил молодой комсомолец пятидесяти лет. — Да ты не махай, — крикнул он, видя, что Мишка Якут опять сжимает в руке свою обнаженную шашку. — Зверь ты якутский! Вот схвачу это ружье и пропорю тебе несытое брюхо!
И, присоединяя к слову дело, он схватил солдатское ружье и выставил солдатский штык против полицейской шашки.
— Пошел к чорту, — сказал Мишка более уступчивым тоном.
Женщины раздели убитого черкеса и старались устроить из него человеческую статую, в подражание Зеленой протоке.
— Бросьте! — строго крикнул Пака.