— Ты чего? — сказал он негромко и зловеще, подходя к мальчику вплотную. Он понимал, что весь этот праздник прежде всего Викешина затея.
— А ты чего? — отозвался Викеша, ничуть не отклоняя головы.
— Вот это у меня! — Митька взмахнул своим полицейским сверкающим мечом.
— А это у меня! — Викеша взмахнул своим тоненьким гибким бичом.
Оружие было не равное, да и Митькиной силы хватило бы на троих недопесков. Но Викеша надеялся на ловкость и внимательно следил за острым концом полицейского вертела Митьки.
Эта нелепая сцена окончилась бы кровопролитием, но явилась нежданная выручка. Мягкая широкая рука легла сзади на Митькино плечо, стараясь повернуть его. Митька и сам повернулся, как уколотый. Увесистое женское тело качнулось вперед, прямо в его объятия. Он бросил шашку на землю, чтоб не поранить его. Это была Мотька, в полной нагрузке, пьяная и даже мокрая. Вот она куда выбралась до свету с мягкой исправничьей постели. Митька заметил это поутру, но впопыхах совсем забыл. Мотька обхватила Митьку за плечи и расцеловала его в щеки и губы при воем честном народе.
— Митя, любовушка, — икала она, — орел сизокрылой. Праздник у нас, раз в год стервам праздник!
Она отшатнулась от Митьки и чуть не упала, но справилась и громко запела:
Ты верей, верей,
ты вереюшка,