— Неужели это твой дедушка, который там, в комнате? Вот здорово!.. Здорово! — повторял он, переходя за Татой от картины к картине.
Время от времени он спохватывался, что надо бы позвонить домой. Ведь он ушёл на полчасика, и мама будет беспокоиться…
А потом он и думать позабыл про маму. Он перенёсся в другой, непонятный мир. Если на уроке географии он с помощью Киры Петровны заглянул в недра Земли, то сейчас с помощью Таты заглянул в прошлое Красной Пресни.
Владик увидел на картинах фабрики того времени, увидел портреты фабрикантов.
— Им тогда, — объясняла Тата, — принадлежало всё: фабричные корпуса, ткацкие станки, кипы тканей, тюки хлопка…
Он увидел усталых, изморённых ткачей, сновальщиц, присучальщиц, ватерщиц… У них ничего не было, кроме пары неутомимых рук. И руки эти от зари до зари трудились на фабрикантов, и фабриканты всё богатели и богатели.
Владик жадно слушал Тату. Он знал, что когда-то были капиталисты, но не представлял себе, как это всё было. А здесь, в музее, он словно воочию всё увидел.
Тата долго водила его от витрины к витрине. Потом она перешла в соседнюю комнату, уставленную большими шкафами и щитами.
За окнами тонким голоском насвистывала свои песенки метель. И Владику вдруг почудилось, будто вдали, за домами, за переулком, сейчас лежит не освещённая огнями Красная Пресня с большими новыми корпусами, с театром имени Ленина, с автобусами и троллейбусами, а старая, тёмная Пресня, с булыжной мостовой, лачугами рабочих и пышными особняками фабрикантов.
Тата снова взмахнула указкой: