— Ты чего, отец, ругаешься? — с упреком сказала дьяконица.
Дьякон бросил на нее вскользь удивленный взгляд и продолжал свою работу.
— Да казенных анафем… Гришка Отрепьев… болярин граф Лев Толстой, иже написа «Анну Каренину», да частного поступления раз… два… о Господи! восемь… одиннадцать анафем! Одних частных анафем одиннадцать!
— А ты бы отобрал, отец. Может, которые не к спеху, так и отложить можно.
— Не отложишь! Это, брат матушка, не пустяк. Служба!
— Ну, отваляй как-нибудь. Чего там!
— Отваляй? Нет, брат, не отваляешь! Это вы промеж себя, по женскому делу, так у вас все в скороговорку идет. «Ах ты, такая, мол, сякая, анафема! От анафемы и слышу!» У нас эдак нельзя. Дело ответственное. Нужно голосом вывести.
Вон еще две какие-то записочки. Эти-то что? «О здравии болящей Макриды». Нашли время! Лезут с Макридой! Тут от одной анафемы не продохнуть. Вон господин певец Собинов прислал анафему на всех собинисток, «иже фа диез не приемлют…». Кажись, так, ежели я не спутал чего.
— Трудно нынче жить стало! — вздохнула дьяконица. — Все как-то по-особенному…
— От Луриха… «Сатирикону» анафема, иже не пятяся задом, подобно Симу и Иафету, прикры наготу чемпионову, но яко Хам надругался. И будьте добры, отец диакон, ежели возможно, до седьмого колена… Опытная рука писала. Посоветуюсь.