Между тем, в самой Варшаве с каждым днем усиливались волнения и беспорядки. Весть о поражении Костюшки у многих отняла теперь надежду на счастливый исход задуманного восстания. Новый главнокомандующий польских войск — Вавржецкий не мог заменить Костюшки, так как не отличался воинскими дарованиями. Король потерял почти всякое значение — всем управлял и ведал народный совет. Всюду были несогласия, раздоры. Одни хотели мира, другие стояли за то, чтобы биться до последней капли крови. Вавржецкий также стоял за войну, но он не находил нужным защищать Прагу. По его мнению, все войска следовало стянуть в Варшаву, чтобы противопоставить Суворову значительные силы. Однако, выполнить этот план Вавржецкому не удалось: прежде чем в Праге получен был приказ об отступлении в Варшаву, Суворов начал штурм, — волей-неволей приходилось защищать Прагу.
Не поддается никакому описанию та ужасная картина, которую представлял штурм Праги. Тут все смешалось в одну страшную кровавую, огненную массу. Поляки защищались отчаянно, и это еще больше раздражило Суворовских чудо-богатырей; они дрались, как львы, не давая пощады никому и ничему, что становилось им поперек пути. Когда укрепления были взяты, и русские ворвались уже в самую Прагу, резня не только не прекратилась, но еще более усилилась. Жители Праги стреляли в неприятеля с крыш и из окон, бросали ему на голову тяжести, обливали горячей водой; это еще больше раздражало русских, которые, в свою очередь, гнали поляков к Висле, где они и гибли в волнах. Раздражение русских скоро дошло до крайней степени; каждую минуту можно было ожидать, что они бросятся через мост в Варшаву и обратят ее в пепел. Чтобы предупредить подобный исход, Суворов велел зажечь мост через Вислу, и тем спас Варшаву от окончательной гибели.
Поражение поляков было ужасное: их пало в Праге тридцать тысяч человек. Сам Суворов вошел в Прагу уже тогда, когда стихли ужасы резни. Немедленно, по его приказанию, всюду были расставлены русские караулы, а на берегу Вислы расположилась сильная батарея. Для героя раскинули простую солдатскую палатку, где он и расположился завтракать. К столу были приглашены пленные генералы. Суворов обошелся с ними ласково и возвратил им шпаги.
Утром следующего дня из Варшавы прибыла депутация к Суворову. Король польский писал ему, что жители Варшавы просят перемирия на неделю, после чего обещают начать переговоры. Но Суворов не соглашался ни на какие переговоры: на поляков он смотрел, как на мятежников, и требовал от них немедленной покорности. «Договоры не нужны, — писал он, — войско обезоруживается, и всякое оружие отдается русским. Король утверждается в своем достоинстве. Русские немедленно вступают в Варшаву. Жизнь и имение жителей безопасны. Ответ через 24 часа».
Обращаясь затем к депутатам, Суворов воскликнул: „Мир, тишина и спокойствие пусть будут между нами!“ Вслед за этим он стал обнимать депутатов, которые начали было что-то говорить, но Суворов не дал им докончить, повторяя беспрестанно, что он воюет не с Польшей, а с мятежниками.
Сдача Варшавы произошла 29 октября. Утром в этот день при звуках музыки и барабанном бое началось вступление русских войск по возобновленному мосту. Суворов, окруженный генералитетом, ехал на простой казацкой лошади. Члены варшавского магистрата дожидались его в конце моста, держа на блюде хлеб-соль и серебряные ключи города. Дружески обнял Александр Васильевич правителей города, поцеловал поданные ему ключи и, обращаясь к окружающим, сказал: «Благодарю Бога, что они куплены не такою ценою, как...» — полные слез глаза его при этом обратились к Праге. Народ спокойно принял русских, занявших польскую столицу.
В этот же день вечером Суворов доносил императрице: «Всемилостивейшая государыня! Ура! Варшава наша!»
С побежденными Суворов был в высшей степени мягок и снисходителен. Оставаясь твердым и неуступчивым в своих требованиях, он в то же время всюду выказывал милосердие и готовность забыть старую вражду. Когда на другой день польский король просил его освободить из плена одного из близких ему лиц, Суворов с полной готовностью выразил желание освободить не только одного, но целых пятьсот. В этот же день пятьсот польских офицеров было отпущено из плена.
Подвиг Суворова вызвал всеобщее ликование в Петербурге. Удар, нанесенный им неприятелю, был окончательный. Остатки Польши были разделены затем между Россией, Пруссией и Австрией. С этих пор Польша, когда-то могущественная и гордая, перестала существовать как самостоятельное государство.