Старик подсел и протянул к огню руку. Семка тоже приблизился. Промокшее платье вскоре согрелось, и по спине пробежала приятная дрожь.
— Откуда идете? — спросил кто-то из мужиков, вглядываясь в лицо Неизвестному.
— Издали идем. К домам пробираемся.
— Паренек-то твой, что ли?
— Нет, встречный. Переселенский он-то… Сиротой остался.
— Вишь ты, промок сердешный!
На Семку все обратили внимание. Он сидел возле самого костра и, ежась, глядел как горят и корчатся в огне сучья, как тянется по ветру белый дым, как пенится и шипит в котелке варево.
— Сирота, стало-быть? — спросили мужики и опять стали смотреть на Семку.
Потом начали разговаривать о хлебе и о работе; потом, когда поспела еда, принялись за ужин.
— Ешь, несчастненький, ешь, — угощали Семку. — А то, вишь, зазяб.