Второй соискатель Абовянов из Тифлиса показал себя преданным делу преподавания, проникнутым святостью своих обязанностей, человеком вполне способным их выполнить. Он сопровождал г. Паррота-сына в его путешествии на Арарат и показал столько склонности к занятию науками, что ученый профессор увез его с собой в Дерпт. Там в несколько лет он усвоил языки — русский, французский, немецкий. На последнем он хорошо пишет, как уверяет г. Френ. Окончив курс с отличием, он вернулся на родину и посвятил себя народному образованию. Новизна, или быть может превосходство его взглядов встретили более чем холодный прием со стороны части его соотечественников, особенно духовенства.
В настоящее время он служит инспектором народных училищ в Тифлисе. Все мои коллеги, которые его знают, питают к нему самое искреннее уважение. Было бы желательно, чтобы он получил возможность применить свои познания в области литературы. Что касается его произведений, то я думаю, что «Метода» Таппа должна быть издана на армянском народном языке, на котором говорят в русской Армении. Абовянов мог бы впоследствии составить хрестоматию для чтения, используя в качестве основы армянские материалы и руководствуясь планом такой книги, который я предложил выше. (Этот план я не привожу — В. В.). Затем он мог бы последовательно перевести на народный язык главные сочинения, имеющиеся на книжном языке, перевод которых будет признан необходимым».
Броссе, экстраординарный профессор.
13 мая 1840 г.
Из этого документа совершенно ясно, что Абовян написал свюю «Книгу для чтения» на народном армянском языке в первые же годы по возвращении из Дерпта, что «Книгу» он написал не как простое руководство, а как боевое антипоповское произведение, и, что «Книга», посланная на конкурс, есть его знаменитое «Предтропье».
Итак «Предтропье» наиболее раннее из произведений Абовяна после его «Дневников», а предисловие к этому учебному пособию — его платформа. Судя по публикации «Оризона», Абовян значительно сгладил антиклерикальное острие введения, приведшее в ужас благочестивого и трусливого академика. Не будет рискованно, если предположить, что Френ ему посоветовал произвести эту кастрацию и что он под влиянием его советов смягчил введение. И тем не менее «Введение» и по сей день читается как великолепный манифест демократической педагогики.
Несомненно немецкое введение к «Предтропью» было еще более интересно — дело чести для историков сороковых годов рыться в архивах Френа, в бумагах министерства, в архивах Академии Наук и найти эту страстную антипоповскую исповедь раннего демократа, а пока мы можем о ней судить по изложению Броссе, и по этим слабым отсветам понять, до чего меднолобые попы должны были его ненавидеть.
Читатель без труда заметил, что академик Броссе все время колеблется в своих выводах. Вначале он «убил» Абовяна, объявив его приверженство народной речи препятствием для занятия кафедры, а под конец сам подпал под сильное влияние Абовяна в этом остром вопросе. Думаю, не ошибусь, если предположу наличие сильного давления на обоих академиков. Давили, вероятно, «благодетельные» министры и сенаторы (вспомните слова «выдающегося лица»), которые знали о том, что Абовян принципиально стоит за светское образование против духовного, что Абовян — за массовое приобщение к современной западной культуре, хотя бы на русском языке, что Абовян стоял за культивирование в армянских школах русского языка. Они надеялись использовать его на Кавказе для своих ассимиляторских целей. Давили, вероятно армянские колониально-буржуазные круги, которые были заинтересованы в быстром завершении национальной консолидации и не хотели выпускать Абовяна из Закавказья. Давили, вероятно, такие великие «патриоты», как Назарян и ему подобные молодые либералы, которые хорошо понимали великое значение программ демократических реформ, провозглашенных Абовяном, но которые были бы рады эту программу осуществить издали, предоставляя приятный жребий столкновения с церковными инквизиторами восторженному Абовяну… В результате всех этих влияний академик, несмотря на явное расположение к Абовяну, несмотря на высокую оценку его талантов, дал заключение достаточно противоречивое, и Академия не приняла никакого решения.
Академии вовсе не нужна была демократическая революция языка. Она была бы счастлива взвешивать в своих трясущихся руках скучный продукт схоластической эрудиции, который назывался «ученым» трудом…
Какое ей было дело до того, чтобы вывести «этот несчастный народ» на путь просвещения, на солнечный свет?