В «Предтропье» подлинный Абовян — его предисловие. Оно является настоящей педагогической платформой, — оно рисует его чистокровным демократом и великолепным, европейского уровня, педагогом. Вот почему банкир Джамгаров и его литературные поденщики устранили этот яркий документ из собрания сочинений Абовяна.
Но может быть эта платформа была только декларацией? Нет. Мы имеем не одно свидетельство в мемуарах о том, как Абовян строил педагогический процесс у себя в школе. Его предисловие является теоретической декларацией, предварившей его многолетнюю педагогическую практику. Если бы у нас не было других свидетельств кроме великолепного рассказа Перча Прошьяна о посещении Абовяном школы Аштарака, то и тогда мы имели бы полное основание утверждать, что на практике Абовян придерживался новой педагогики.
«Раны Армении»
Мы уже видели, какая судьба постигла «Книгу для чтения». Абовян не пал духом. Он продолжал искать новью формы осуществления своей мечты. Долго он наблюдал и размышлял, долго искал путей.
«Думал, думал и однажды сказал я сам себе: дай-ка сложу и отложу в сторону все свои знания: грамматику, риторику, логику, стану одним из ашугов, что бы там ни случилось. Ничего моего не убавится, ведь и я как-нибудь умру и некому будет благословить память мою.
В одну из маслениц, когда распустил учеников, начал я рыться во всем том, что слышал и видел с детства. Наконец вспомнил моего удалого Агаси; с ним вместе сто юношей армянских подняли головы и хотели, чтобы и их я не забыл. Были и другие — богатые и знатные, из них некоторые и поныне живы. Агаси был беден и умер, да будет благословенна его светлая могила. Подумал — не буду лицеприятен — и избрал его. Сердце было переполнено. Видел, что мало кто говорит на армянском языке, читает армянские книги. А единственное, что сберегает нацию — язык и вера, горе если мы их потеряем.
Армянский язык убегал от меня подобно Крезу, но три десятилетия молчавшие уста раскрыл Агаси. Не успел написать страницу, как вошел друг моего детства доктор Агафон Смбатян. Хотел я спрятать лист — не удалось. Он мне был послан богом. Принудил читать — что было скрывать от друга? Сердце дрожало при чтении. Думал — вот-вот повертит головою, сведет брови подобно другим, и хоть в душе, а засмеется над моей глупостью. Но я был дурным, что не знал благородства его души. Окончил чтение. Острая сабля нависла над головой, Но как только он сказал: если так продолжать, получится прелестная вещь, — хотел броситься к нему и поцеловать уста, произнесшие такие речи. Его святой дружбе обязан я, что немой язык мой развязался. Как только он ушел — меня охватил жар. Было десять часов вечера. В голову не приходила мысль; едва муха пролетит — порывался убить, до того был возбужден. Армения, подобно ангелу, стояла предо мной и окрыляла меня. Родители, отчий дом, в детстве виденное и слышанное воскресли, и ничто кроме не приходило на ум. Какие ни были у меня глухие, затерявшиеся мысли, — все проявились.
Только тогда увидел, что грабар и иностранные языки закупорили мне мысль. Все, что до этого говорил или писал — было краденое или чужое, поэтому бывало напишешь страницу и сон одолевает, либо рука устает. До пяти часов утра не глядел ни на еду, ни на чай, моею едою была трубка, творчество — насущный хлеб. Не обращал более взимания на уговоры, недовольство и обиды домашних. Тридцать листов исписал, когда природа взяла свое и глаза мои сомкнулись. Всю ночь казалось — сижу и пишу. Как был бы я счастлив, если бы эти мысли зародились в голове днем».
Титульный лист первого издания «Ран Армении»