Об одном он у души своей просил, чтоб не уходила она из него, пока он не дойдет до разбойничьей избы.
Там он упал на солому, которая осталась от последних ночлегов разбойников или охотников.
Тогда — (только, Боже сохрани, не от горячки, не от раны, а с Божьего соизволения) — дано ему было видеть то, чего ни один горец не видывал.
Ослабел он от потери крови так, что не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Вдруг ему показалось (а было это на заходе солнца, темновато было, день был туманный, дождь шел), что какая-то тень стоит в дверях, хоть они были заперты, а потом явилась и другая. Одна стала по левой стороне двери, другая по правой.
— Смерть… — думает Самек, — но на какого чорта их две пришло, ведь и одна со всем светом, с царями, с попами и с докторами справляется, а не то, что с мужиком… да и не слыхивал я, что две смерти есть, или чтоб смерть в двух образах ходила…
Да только он сейчас понял, кто пришел: та тень, что стояла слева, говорит:
— Душа, или ко мне!
А голос у ней такой, словно немазанная ось заскрипела.
— Ого! — подумал Самек и вздрогнул. — Да ведь это дьявол, а та вторая, верно, смерть, или помощник какой…
И в ту же минуту тень, что по правую сторону двери стояла, отозвалась: