И гордилась собой и была очень довольна.
Потом утром, когда почти все легли спать в своих комнатах, Стжижецкий сел за рояль и стал импровизировать… Эта импровизация точно имела какое-то отношение к его импровизации в салоне Лудзской, но страстная грусть ее уступила теперь место печальной, тихой меланхолии.
— Что это было? — спросила Мэри, когда он кончил.
— Цветок, который должен завянуть.
— А если ему подольют воды?
Стжижецкий замолчал на минуту, а потом, взглянув в глаза Мэри, ответил:
— Он и тогда завянет.
«Отчего мне жаль его?» — подумала Мэри, ничего не отвечая, но, прощаясь и желая ему покойной ночи, она крепче сжала его руку.
На следующий день часть общества уехала, а других уговорили остаться до ночного поезда. Между ними был и Стжижецкий. Герсылька Вассеркранц сказала ему, видя, что он колеблется принять приглашение:
— Разве вам плохо? Сидело бы дитятко и не капризничало, коли его ласкают.