— Да, но и спешить — людей смешить!
— Ты прав: никогда не спешить! Это мой принцип. Осторожность прежде всего!
— Насколько я знаю Стжижецкого, он сюда больше не придет. Подождем день, другой, а потом пустим слух, что он сам захотел разрыва. Ты понимаешь, папа, и мне незачем тебе объяснять, что мне не нужно порывать самой с Стжижецким. Если бы Стжижецкий сделал какую-нибудь подлость, смошенничал или надул кого-нибудь, тогда другое дело, но что опера его провалилась — il faut être noble.
Мэри иронически улыбнулась, а Гнезненский расхохотался довольным смехом.
— Надо кое-что делать для этих людей! — сказала она, презрительно надувая губы. — Знаешь, папа, а хорошо бы было поехать в Загаевицы и там «перестрадать»… Или нет, ведь раз «страдания», то зачем порывать? В таком случае я не могу принять обратно слово, данное Стжижецкому, а должна броситься перед ним на колени и молить его остаться. «Но я любила только талант Стжижецкого, моя любовь была преклонением, результатом энтузиазма и должна была исчезнуть»… Я могу «грустить» о том, что разочаровалась, но «страдать» мне нельзя, раз причина любви исчезла, и я больше не люблю. Не правда ли, папа?
Гнезненский смотрел на дочь с восторженным изумлением.
— У тебя голова дедушки, — сказал он.
— Ведь ты, папа, сделал большое состояние! — ответила Мэри.
— Да, но у меня было два миллиона, а у него две коробки спичек…
Гнезненский поцеловал свою дочь и вышел из комнаты.