— А не посчитают ли тот институт, Иванку, дуже для тебя высоким? — спрашивал он меня при встрече. — Я чув, там одних панских да газдовских детей учат. Могут и не принять.
— Но ведь и в гимназии есть панские дети, — сказал я.
— Э, что взял! — задумчиво произносил Горуля. — Одно дело — гимназия, а другое — институт. Вон и меня, когда егерем служил, раза два до графской передней пускали, а дальше ни-ни… Прямо, может, Иванку, и не скажут, теперь прямо не говорят, а возьмут да и объявят: мест нет. Может, ты по-другому надумаешь? В якусь семинарию, на учителя, где нашему брату полегче.
— Нет, вуйку, я решил твердо.
— Ну, дай боже! Радый буду за тебя.
Первое время меня и самого грызли сомнения, но Луканич сказал мне однажды:
— Вам нечего сомневаться, Белинец. Дорога для вас открыта.
И какой музыкой прозвучал для меня старческий голос седовласого ректора института в Брно осенью двадцать девятого года, когда он первым назвал меня «паном коллегой»!
Мы стояли с Лапчаком в ряду других принятых в институт. Несмотря на полдень, в актовом зале горели свечи. Было торжественно и холодно, а на каждое слово директора отзывалось эхо.
Опять, как при поступлении в гимназию, нас фотографировал приехавший из Ужгорода корреспондент, записывал наши имена, фамилии и названия сел, откуда мы были родом.