— А как зовут мать? — снова обратился я к девочке, которая смотрела на меня уже более доверчиво.
Семен словно угадал причину моего вопроса.
— Не Олена, Иване, — проговорил он. — Не Олена… Так вот, не вышло.
И трудно было мне понять, сожалел ли он о том, что не вышло, или нет.
— Не вышло, — повторил Семен. — Землю меж сестрами пришлось поделить, а моя доля не такая уж и великая была, чтобы на ней хозяйством стоять с Оленкой. А без хозяйства что я? Другому ничего, он в лесу будет работать или еще где, а меня земля тянет и тянет… Ну и посватался к другой…
Семен бережно опустил Калинку на пол и, вздохнув, стал свертывать папироску.
— Земля, земля!.. — продолжал он. — Сам знаешь, надеялись у нас люди на ту земельную реформу, когда графские земли стали продавать. А что с той реформы?.. Установили, як то кажут, ценз для каждого, кто хочет купить, а по тому цензу и вышло, что купить смог Матлах и другие такие, как он, а большую часть потом «Латорица»[25] прихватила себе. Был Шенборн, а теперь «Латорица», вот и вся реформа…
Курить в хате Семен не стал. Мы вышли во двор и уселись на траве в тени под деревом. Сначала девочка все жалась к отцу, но, приметив греющегося на солнце кота, подошла к нему, заложив за спину руки.
— Где ж теперь Оленка? — осторожно спросил я Семена.
— Все по наймам больше, в соседских селах, — ответил, затягиваясь дымом, Семен. — Выдали ее замуж за Штефака Миколу…