— Там, кажут, — сказал дед Грицан, щуря от солнца глаза, — после Ленина другой человек державу ведет. Чули, что с Верховины.
— Не с Верховины, диду, — поправил старика Семен Рущак, — а с Кавказа.
— Все одно — горы!
А Илько нам по газетке читал, — выскочил вперед Федор Скрипка, — что там, в России, люди сообща землю пахать начали… — И обернулся к Горуле: — Гей, Илько! Как, ты говорил, это прозывается?
— Ну, колхозы, — послышался ответ.
— И строиться богато взялись.
— Вот бы туда и нашим рукам! — вздохнул Скрипка.
Когда же я расспрашивал гостей об их жизни, они отвечали односложно и при этом переглядывались, не сболтнули ли чего лишнего. Вот о том, что зимой волки задрали Петрихину корову и как угорела корчмарева жинка, — об этом они говорили подробно и охотно. Я слушал рассеянно, чувствуя, что все эти извлеченные из памяти сельские происшествия не интересуют никого, даже самих рассказчиков, и что понадобились они сейчас лишь для того, чтобы прикрыть ими свои заветные думы от чужого.
Горуля сидел все время молча.
Я перевел разговор на урожай, и вскоре почтительный ледок стал таять. Люди заговорили, перебивая друг друга, и даже Горуля перестал скучать. Да и в самом деле, что могло быть в жизни этих людей важнее хлеба?