…Лестнице, кажется, нет конца. Ступени, ступени, ступени… «…Обувь Бати… Все человечество… Лучшее мыло…» Ах да, это же дверь! Она распахнулась бесшумно. Несколько шагов под аркой отеля Берчини — и предо мной улица.
Продавец каштанов раздувал угли в жаровне. На противоположном углу ужгородские маклеры и дельцы, шушукаясь, совершали свои сделки; какой-то человек, в заштопанном пальто, с поднятым воротником, бесцельно брел по тротуару, заглядывая в витрины магазинов; поравнявшись со мной, он снял шляпу и произнес:
— Может быть, пан не откажет мне?.. Стыдно просить, но что поделаешь…
Я вынул из кармана несколько геллеров и положил их в протянутую руку. Человек поблагодарил и побрел дальше той расслабленной походкой, какой ходят люди, которым некуда идти.
Миновав центр, я очутился на набережной. В домах и на улицах загорались первые огни, и эти огни, речная прохлада, монотонный шум воды подействовали на меня успокаивающе. Мысль заработала четко и последовательно.
Что я должен сейчас делать? Ехать в Студеницу к Горуле, предупредить о сделке Матлаха с судом?.. Но до Студеницы далеко, а ведь каждый день может быть теперь дорог… И тут пронеслась в голове мысль: Куртинец!.. Он жил в Мукачеве, там, где находился в те годы краевой комитет Чехословацкой коммунистической партии, всего в сорока пяти километрах от Ужгорода. Решение созрело мгновенно. Через полтора часа я уже был в Мукачеве, добравшись туда последним автобусом.
Я знал адрес «Рабочего дома», где помещались краевой комитет и редакция «Карпатской правды». Мне не раз случалось проходить мимо одноэтажного здания, на фасаде которого был изображен барельеф рабочего, разбивающего молотом свои оковы.
Сойдя с автобуса, я направился на тихую Интернатскую улицу.
…Мне не повезло.
— Товарища Куртинца нет, — сказала, окинув меня внимательным взглядом, худенькая черноволосая женщина с молодым, милым и утомленным лицом. Она вышла ко мне из соседней комнаты, откуда доносились скороговорка пишущей машинки и неторопливый диктующий басок.