В некоторых селах задерживались. Стихийно возникали митинги. Потом строились и снова шли, и Горуля, оборачиваясь, уже не мог разглядеть конца колонны.
На ночлег остановились километрах в пяти от большого села. Загорелись костры. Вечеряли молча, словно стесняясь друг друга. Торопливо съедали две-три захваченные из дому картофелины. У иных и этого не было. Потом, уложив спать детей, прикорнули возле костров женщины, а мужчины сидели еще долго, курили и, глядя на ночь, изредка перебрасывались короткими фразами.
Посреди ночи Горулю разбудили. Он быстро поднялся и увидел присевшего у костра человека в черном широком пальто и сдвинутой на затылок шляпе. Горуля спросонья не узнал его сразу, но, всмотревшись, обрадовался:
— Эге! Товарищу Куртинец! Олексо!
— Доброго здоровья, Ильку.
— Что так в ночи?
— По поручению краевого комитета.
— Вот добре, — сказал Горуля, — а то, знаешь, — и кивнул в сторону костров, — войско!
— Сколько идет? — спросил Куртинец.
— Не считал, — пожал плечами Горуля, — думаю, тысяч десять, а то, может, и все двенадцать.