— Большой?
— Большой уже, только… — Горуля замялся, — слабый хлопчик, Михайле.
— Что так? — встревожился Куртинец.
— Хворает часто, в чем душа держится — не знаю. — Словно пожалев, что об этом заговорил, Горуля стал утешать помрачневшего Куртинца: — Подожди печалиться, даст боже и выправится хлопчик.
Наступила пауза.
— Ну, а Марии моей как у того пана? — наконец спросил Куртинец.
— Ничего не говорила, — пожал плечами Горуля. — Ох! Связал бы я панов всех одной мотузкой[15] и…
Мне очень хотелось знать, что сделал бы Горуля с панами, но он не досказал, а только с такой силой опустил кулак на колено, что сам поморщился от боли.
— Совсем ты злой стал, — сказал Куртинец.
— Разве я один? — вскинул глаза Горуля. — Война и недоля до того людей повысушили, что люди как тот лес в засуху: бросишь уголечек — весь займется…