— Что вы, диточки! А хату на кого я оставлю? А хозяйство?
— Какое там хозяйство? — говорила Ружана. — А хату заколотить можно.
— Хату заколотить? — она приходила в ужас от такой мысли. — Илько, даст матерь божья, вернется, а хата заколоченная… Ни, ни, ни, и думать так неможно!
Каждый мой приезд был для нее праздником. День я проводил в лесничестве, а вечером, отказавшись от гостеприимства лесников, спешил в Студеницу.
Гафия всегда дожидалась меня, как бы поздно я ни возвращался.
Сумерничая, она начинала рассказывать о своем прошлом, о том, как ее выдали замуж за Горулю, любившего мою мать. Она жила уже только этим прошлым, настоящего для нее как будто и не существовало. Но, удивительно, в ее воспоминаниях не было ни горечи, ни упрека Горуле.
— Любили они друг дружку, Иванку, ой, як любили! — говорила Гафия. — Да дед твой не хотел дочку отдавать за жебрака… Они ведь тайком хотели обвенчаться, а вот не вышло: поймали… Илько до сих пор Мариино обручальное кольцо бережет. Як помру, Иванку, ты его себе возьми, оно в скрыньке[32] на самом дне лежит, в тряпочку завернуто, серебряное колечко.
Умерла Гафия перед наступлением весны. Смерть ей досталась такая же трудная, как и вся ее жизнь. Я не отходил от Гафии до последней минуты.
— Как же это, Иванку, — твердила она срывающимся голосом, — Илько вернется, а меня уже и нема? Ты ему скажи, чуешь, ты ему скажи…
Но что именно ему надо было сказать, она уже не договорила.