— Но море обещано нам, — сделав ударение на последнем слове, произнес Новак. — Обещано той силой, которой будет покорен мир. И выборы в сейм должны показать этой благостной силе наше единодушие, нашу способность руководить. Я не стану от вас скрывать, сын мой, — и голос Новака зазвучал доверительно и мягко, — я не стану от вас скрывать, что умы людей, особенно на Верховине, еще не освободились от заблуждений. Вы, сын мой, свой человек в горах, вас знают во многих селах, к вашему голосу прислушиваются без предубеждений — и вы должны помочь нашему общему делу…
«Так вот к чему он клонит!» — подумал я и, охваченный душевным смятением, поднялся со стула.
— Мне надлежит стать доверенным лицом на выборах, так я вас понял, отче?
— Одним из них, — уточнил Новак.
— И от моего согласия или отказа зависит, будет ли со мной моя семья или нет?
Новак не ответил. Но и без его ответа мне было уже понятно, что это именно так. Страшнее пытки нельзя было придумать, и более подлой цены нельзя было назначить.
— Прошу прощения, отче, — сказал я, сохраняя самообладание, — но я не тот человек, какой вам нужен.
— Печально, — вздохнул Новак, — очень печально… Да хранит вас бог.
…Ночью за мной пришли. Сечевики обшарили весь дом старого Чонки. Но меня уже в Хусте не было. Я уехал оттуда на селянской подводе еще днем, сознавая, что мой отказ принять предложение Новака делает мое пребывание в Хусте небезопасным.
Возница был для меня человеком совершенно незнакомым. Понурый, с вытянутым, боязливым лицом, он с неохотой взял меня на подводу и всю дорогу молчал.