Сабо бьет узким резиновым шлангом, бьет с наслаждением, но трусливо отскакивает после каждого удара назад, поправляя сползающий набок вывязанный бабочкой галстук.
Губы мои искусаны до крови, и на языке солоноватый вкус.
— Ну?
Одно только это слово теперь и слышу я от Сабо. Мне начинает казаться, что оно у него единственное и других он не знает.
Я гляжу на Сабо с нескрываемым презрением. Он это чувствует, и удары его становятся изощреннее. И оттого, что избиение происходит в такой мирной на вид, обжитой комнате, пытка становится невыносимой.
Потом, теряющего сознание, меня волокут куда-то вниз по железной винтовой лестнице.
Несколько дней нас, человек пятьдесят, держат в подвале. Мертвая тишина. Люди не разговаривают: боятся провокаторов.
Раз в день служители приносят нам какую-то тухлую бурду и ждут в коридоре, пока мы опорожним бак.
Сквозь полуприкрытую дверь я слышу, как они переговариваются друг с дружкой.
— Никогда еще не было столько работы. Девать некуда этих, все битком забито.