Большая рука Куртинца ложится на мою руку.
— Победит Советский Союз, как он побеждал всегда и во всем. А с этой большой победой кончится долгая недоля и нашего края… А пока война! Народная война! И пусть враг чувствует ее, пане Белинец, не только там, на фронте, но и в наших горах…
И когда Куртинец произнес последнюю фразу, я как-то отчетливо понял, что уверенность его и ясность мыслей были следствием не только сильной, убежденной веры в победу, но и следствием того, что он сам участвовал в борьбе за ее приближение.
«Но что должен делать я в такое тяжелое, трудное время, чем я могу быть полезен в этой борьбе?» — подумал я и повторил вслух эту мысль. Куртинец не удивился моему вопросу, он, видимо, ждал его.
— Я видел ваши пробные посевы, пане Белинец, — сказал он вдруг после долгой паузы. — На клаптиках под Лютой и еще под Студеницей. Клаптики маленькие, не о таких клочках вы мечтали, но ведь это все до поры до времени, мы еще увидим с вами не клаптики, а поля, вольные, без меж… Я слыхал, что вам удалось добиться значительных успехов в ваших опытах с меумом.
— Да, так, — ответил я, удивившись его осведомленности.
Куртинец улыбнулся.
— Я даже пил, пане Белинец, молоко от коров, которых кормят этим вашим меумом. Отличный вкус молока! — призадумавшись, продолжал он. — Все это и есть ваше дело, пане Белинец, вы обязаны его продолжать.
Я разочарованно слушал Куртинца.
— Вы просто не поняли меня, пане Куртинец! — с горечью прервал я его. — Кому нужны сейчас мои пробные посевы, опыты, наблюдения? Я не в силах больше заниматься всем этим!