Она говорила быстро, порывисто, и мне показалось, что я слышал, как бьется ее сердце.
— Только ты, Иванку, никому другому про эту траву не говори, — прошептала Оленка, — и тряпочку не разворачивай. Чуешь? А то все пропадет… Никто про ту траву не должен знать.
— Ладно, — сказал я. — А тебе дед Грицан не побоялся сказать?
— И мне побоялся, только я ему за совет из речки воды понатаскала.
И вдруг где-то далеко тишину сумерек нарушил женский голос:
— Олен-ко-о!.. Где тебя носит?..
Оленка встрепенулась. Ее мерцающие глаза погасли.
— Схватилась Матлачиха, — произнесла она грустно. — Я пойду уж, Иванку, а ты тряпочку за пазуху спрячь да у самого сердца все время держи… — И побежала прочь от плетня.
На рассвете с радостным чувством я сел в повозку за спиной Попши.
Всю дорогу до Воловца ехали хорошо и спокойно. Сытые кони споро катили возок, равного которому не было ни у кого в округе. Желтый, на рессорах, с высоким, удобным сиденьем, он принадлежал когда-то пану экзекутору, но пан экзекутор проиграл его корчмарю в одну ночь.