3) риторическое повествование о переговорах Олега и Ягайла с Мамаем и вставки из церковных книг.
В мою задачу не входит рассмотрение этих отдельных частей, являющееся делом историков литературы. Гораздо важнее отметить, что риторические украшения сказания и их церковный характер представляют самый поздний пласт, наслоившийся на текст сказания; пласт, в котором имеются уже явные искажения и выдумки, подобно рассказу об участии митрополита Киприана в подготовке борьбы с Мамаем. Подлинные исторические черты, порой искаженные нашими списками, содержат только первые два слоя сказания, они и есть древнейшие. Наш вывод, впрочем, не заключает ничего особенно нового. Он только примыкает к выводам А. А. Шахматова о существовании официальной реляции о походе Дмитрия Донского и поэтического описания битвы, родственного со «Словом о полку Игореве».
С. К. Шамбинаго считал поэтические места сказания о Мамаевом побоище заимствованными из «Задонщины», но не обратил внимания на то, что в этих предполагаемых заимствованиях в сказании мы не найдем сходства с текстами «Слова о полку Игореве». А ведь нельзя предполагать, что составитель сказания выбрал из «Задонщины» только то, что не было заимствовано из «Слова». Однако указанный факт будет нам понятен, если признать, что и «Задонщина» и сказание черпали из одного общего источника – того поэтического описания, которое, по мнению А. А. Шахматова, было составлено вскоре после события. Оно отличалось необыкновенной красотой и стояло вне зависимости от «Слова о полку Игореве». Приведем два-три отрывка из «Задонщины» в переводе на современный язык. Вот перед нами русские полки изготовились к бою. Время ведреное и ревут стяги, наволоченные золотом, и простираются хоботы их, как облака тихо трепещут, точно хотят промолвить. Богатыри русские, как живые хоругви, колеблются; доспехи русских сынов, как вода всебыстрая колебалася, а шеломы их на головах, как утиные головы, (как) роса во время ведра светилися, еловцы же шеломов, как пламя огненное горит.
Возьмем и другое описание из того же сказания, стоящее вне связи со «Словом о полку Игореве»: «А уж соколы, белозерские ястребы рвались от златых колодок, ис каменного града Москвы, возлетели под синие небеса, возгремели золочеными колокольчиками на быстром Доне».
Остатки этой поистине высокой поэзии дошли до нас и в прозаических текстах сказаний о Мамаевом побоище. Дмитрий Иванович и воевода Волынец вышли ночью в поле и увидели такую картину: слышали они стук великий и клич, точно гром гремит, трубы многие гласят, а позади их точно волки грозно воют, великая была гроза, необычная, а на правой стороне вороны кричали, слышались великие голоса птичьи… По реке же Непрядве точно гуси и лебеди крыльями плескали необычно, грозу возвещая.
Позднейшие наслоения церковного характера исказили первоначальный памятник московской поэзии XIV в., и только под верхними слоями мы различаем его жизнерадостную и светлую основу, гражданский, светский характер, типичный для московской литературы времен Дмитрия Донского.
Конечно, развитие московской литературы продолжалось и в XV в., но она приобретает уже существенно иной характер, чем раньше. Московские произведения XV в. все более уснащаются выписками из церковных книг и благочестивыми рассуждениями. Объяснение этому явлению найдем в бурных событиях первой половины XV в., поглощавших все силы и внимание московских князей, а также и в том, что на место русских, подобных Алексею, Михаилу (Митяю) и Пимену, на московской митрополии воссели чужеземцы – Киприан и Фотий, люди образованные, но чуждые русской стихии. Особенно печальным для московской литературы было влияние литературных вкусов Киприана, ловкого и бесчестного интригана, напрасно возведенного в ранг реформатора русской письменности историками древнерусской литературы. Особой бездарностью в повестях о Мамаевом побоище и Тохтамышевой рати отличаются как раз тексты, где появляется имя Киприана как участника событий.