И в результате слава десяти друзей, влачивших жалкое существование в трущобе маленького городка, подобно стряпчему в ограниченном кругу, растет с головокружительной быстротой. Еще вчера вы были — червь, сегодня вы — орел. Как выпущенный из бутылки газ, наша слава ширится и распространяется по всей провинции. К нам со всех сторон стекаются клиенты, с юга, с севера, с востока, с запада. Они грядут, как праведники Апокалипсиса в город Иерусалим. Спустя пять, шесть лет Бенжамен Ратери, владелец крупного состояния, он с шумом и треском пропивает его на завтраках и обедах, а ты, Машкур, уже не служишь больше судебным приставом. Я покупаю тебе должность судьи, а жена твоя, как статуя богородицы, закутана в кружева и шелк, твой старший сын, маленький певчий, поступает в семинарию, средний, хилый и желтый, как канарейка, изучает медицину, я передаю ему мое имя и клиентуру и шью ему за свой счет красный камзол, а младшего мы делаем приказным. Твои старшая дочь выходит за писателя, а младшая за богатого парижанина, и на следующий же день после свадьбы мы посылаем все наше предприятие к черту.
— Все это прекрасно, но в твоем предприятии есть один небольшой изъян: оно не для честных людей.
— Почему?
— Потому что основа его безнравственна.
— Докажи мне это при помощи постольку, поскольку.
— Пошел ты с твоими постольку и поскольку. Ты, как человек образованный, руководишься разумом, я же, который всего-навсего жалкий судебный пристав, обращаюсь к совести. Я придерживаюсь того мнения, что человек, приобретший свое состояние не на трудовую копейку, владеет им незаконно.
— Браво, Машкур, — воскликнул дядя, — ты совершенно прав! Совесть — наилучшая логика, а шарлатанство, какую бы форму оно ни принимало, всегда мошенничество. Итак, давай на этом и покончим наш разговор.
Болтая таким образом, они приблизились к деревне Муло. У калитки виноградника, среди терновника, прохваченного заморозками, бурые и красные листья которого свисали в беспорядке, как растрепанные волосы, они заметили какую-то одетую в военный мундир фигуру. На голове у этого человека сидела проломанная треуголка без кокарды; помятая, землистого оттенка физиономия своим желтоватым цветом напоминала выжженные солнцем старые памятники. Белые усы обрамляли рот, как скобки. Одет он был в ветхий мундир. Поперек одного из рукавов был нашит старый, полуистертый галун. Другой рукав, лишенный знака отличия, представлял из себя нечто вроде прямоугольника, отличавшегося от остальной ткани, своей свежестью и темным цветом. Босые ноги распухли от холода и были красны, как свекла. Солдат по капле выливал на черствый черный хлеб водку из фляги; перед ним на задних лапах сидел пудель и следил за каждым его движением подобно немому, угадывающему по глазам все распоряжения хозяина. Дяде легче было пройти мимо кабака, чем пропустить такого человека. Остановившись на краю дороги, он произнес:
— Неважный у вас завтрак, приятель!
— Нам приходилось есть и похуже, но у нас с Фонтенуа хороший аппетит.