— Как, господин Фата, разве и вы тоже боитесь маркиза?
— Но, господин Ратери, ведь я же только лекарь в Корнье.
— Вот все они таковы! — вскричал, давая волю своему красноречию, дядя. — Их сто простолюдинов, и они терпят, когда один дворянин попирает их ногами, они еще стараются улечься поровнее, из страха, чтобы его благородная персона не споткнулась.
— Что делать, господин Ратери! Против силы…
— Да это вы, несчастные, сила, а не он! Вы напоминаете мне того быка, который покорно позволяет ребенку увести себя с тучного пастбища на бойню. О, народ труслив, труслив! Я говорю это с такой же болью, с какой мать говорит о ребенке, у которого злое сердце. Народ неизменно предает палачам тех, кто принес себя для него в жертву, и, если у палача под рукой нет веревки, то народ спешит ее ему принести. Две тысячи лет пронеслись над прахом Гракхов и семнадцать с половиной столетий прошли с тех пор, как распяли Христа, а народ все тот же. Иногда им овладевают припадки мужества, тогда из ноздрей у него валит пар и изо рта пышет пламя, но рабство — естественное для него состояние, и он скоро возвращается к нему, как ручной чижик в клетку. Перед вами проносится вздувшийся от грозы поток, а вам он кажется рекой. Возвращаясь на следующий день, вы находите лишь тонкую струйку воды да зацепившиеся за прибрежные кусты соломинки. Он мощен, этот поток, пока он сам того желает, но будьте осторожны, эта мощь длится лишь мгновение, положиться на него — это значит строить свое жилище на хрупком льду.
В это мгновение богато одетый человек, сопровождаемый сворой лающих псов и целым хвостом слуг, пересек дорогу. Фата побледнел.
— Господин Камбиз! — сказал он моему дяде. И он низко поклонился; Бенжамен остался стоять, не обнажая головы, с видом испанского гранда.
Ничто так не раздражало страшного маркиза, как дерзкая заносчивость того, кто на границе его владений, близ его замка, отказывался приветствовать его.
— Эй ты, деревенщина, — обратился он к дяде, — почему ты мне не кланяешься?
— А ты? — смерив его с головы до ног своими серыми глазами, спросил дядя.