— Не надо, Гаспар, не надо, мой друг, ты — служитель церкви, и тебе не подобает вмешиваться в ссору. Слушайте, господин Сюзюрран, я начинаю считать: раз, два, три, ну, как, выпустите вы нас?
— Нет, не раньше, чем вы отдадите мне моих каплунов, — ответил господин Сюзюрран, делая полоборота влево и нацеливаясь в дядю палкой, как штыком.
Дядя отстранил палку, схватил господина Сюзюррана поперек туловища и подвесил его за пояс панталон на толстый, торчавший над дверью крюк, предназначенный для кухонной посуды. Сюзюрран повис, как сковорода. Он начал дрыгать нотами, как приколотый булавкой к обоям жук, размахивать руками, вопить, рычать и почему-то кричать «пожар» и «караул».
Дядя заметил лежащий на камине «Льежский альманах».
— Вот возьмите, господин Сюзюрран. Наука, сказал Цицерон, служит человеку утешением при всех обстоятельствах жизни, развлекайтесь чтением до тех пор, пока кто-нибудь не придет снять вас с крюка. У меня, к сожалению, нет свободного времени, чтобы поболтать с вами.
Пройдя двадцать шагов, дядя увидел бегущего навстречу работника с фермы.
— Что с хозяином? Он кричит «пожар» и «караул»? — Спросил у дяди работник.
— Повидимому, его дом горит, а его самого убивают, — спокойно ответил дядя.
И, свистнув отставшему Гаспару, он продолжал свой путь.
Погода начала хмуриться. Небо, до тех пор безоблачное, покрылось мутно-грязной пеленой, похожей на непросохшую штукатурку на потолке. Начал моросить мелкий, частый, пронизывающий дождь. Он стекал каплями с обнаженных верб и заставлял плакать кусты и деревья.