— Значит, по-вашему, выходит, что если у вас шесть месяцев не будет денет, то вы шесть месяцев будете, сидеть дома взаперти, как в больнице?
— Конечно, — ответила бабушка, — потому что, если бы я вышла раньше, чем получу очистительную молитву, кюре в своей воскресной проповеди ославил бы меня за это, и все стали бы на меня указывать пальцами.
— В таком случае, потребуйте у господина кюре, чтобы он посылал вам на помощь свою служанку. Не может же бог по своей великой справедливости допускать, чтобы Машкур из-за того, что вы родили ему седьмого ребенка, ел телячью голову, не приправленную луком.
К счастью, долгожданные шесть ливров были, наконец, получены, и, добавив к ним некоторую сумму, бабушка получила возможность отправиться в церковь.
Вернувшись с госпожой Лаланд из церкви, она застала дядю перед камином в кожаном кресле Машкура. Он положил ноги на каминную решетку и потягивал из суповой миски горячий глинтвейн. Надо заметить, что со дня своего выздоровления дядя из признательности к горячему вину, спасшему ему жизнь, выпивал ежедневно по утрам такую порцию глинтвейна, которой хватило бы на двух флотских офицеров.
— Бенжамен, — сказала бабушка, — у меня к тебе просьба.
— Просьба ко мне? А какую услугу, которая доставила бы вам удовольствие, я мог бы оказать вам, дорогая сестра?
— Ты должен был бы сам об этом догадаться, Бенжамен. Я хочу, чтобы ты был крестным отцом моего младшего ребенка.
Бенжамен, до сих пор ни о чем не догадывавшийся, был застигнут врасплох и сказал: «но…»
— Да ты не собираешься ли отказаться? — метнув на него уничтожающий взгляд, спросила бабушка.