Такими глухими камышами, где появились выводки бандитизма, были селения Владимиро-Александровка и Унаши. Здесь и до партизанства были такие семейки, как братья Дубоделы Иван и Митрофан в Унашах, братья Беляевы, Валовик: они и раньше бывали мастерами легкой наживы, а теперь, когда в мутной воде можно было половить рыбку, около этих мест и лиц приютились сорные элементы, которые не прочь нажиться за счет «ближнего». Такими оказались Козлов — из сучанских рабочих, что был некоторое время фельдшером в сучанском отряде (тогда он показал себя энергичным и смелым парнем), а также пресловутый учитель из Краснополья Астахов. Эта милая компания начала собирать «контрибуцию» с зажиточных русских и корейских крестьян, попросту говоря — грабить посредством вымогательств и угроз. Под Сергеевкой некий Ермаков со своей группой тоже успел прощупать карманы корейцев и бывшего лесника Руденко, жителя Фроловки. Обидно и больно было смотреть на это новое зло. Крестьяне сами бессильны что-либо сделать, они без оружия. А «работу» негодяев нужно решительно пресечь. Подбираем толковых стойких ребят из казанцев и сучанских шахтеров. Лыбзик Федя, Воронков Кеша, Бут, бывший член стачкома, еще пара-другая бойцов, — и айда по деревням. Кой-кого увидели. Прибрали к рукам, заявив, что, если еще будут продолжать, то дело кончится расстрелом. Немножко стихло. Вдруг прорывается новая беда. Шайки китайских хунхузов совершают очередное осеннее «турнэ» по Приморью. Здесь в тайге корейцы и китайцы сеют по нескольку десятин маку и выделывают из него опиум — этот запретный плод, дорогой, но все же весьма распространенный в Китае и Приморьи. Даже среди русских крестьян много опиекурильщиков. Есть специальные дома-курильни, где наркоманы прокуриваются в пух и прах. Так вот с таких-то «плантаторов», сеяльщиков мака, хунхузы и собирают периодически дань деньгами, причем отказ от уплаты сопровождается невероятным по своей жестокости вымогательством. Нам, пишущим об этом, пришлось в погоне за хунхузами быть у одного пострадавшего корейца около деревни Новицкой. Несчастного хунхузы подвешивали на проволоку за шею, били и наконец, раскалив докрасна лопату, приложили ее к спине и к месту пониже, чтоб бедняга не мог ни сесть ни лечь. Скоробленная кожа потрескалась, из ран сочилась кровь. Наполовину сошедший с ума от мучительных ожогов, несчастный просил пристрелить его. Рыщем по тайге. Отогнали. А тут еще и ходу мало: за каждым шагом следят колчаковцы. Шпики развелись почти в каждой деревне. Сергеевцы жалуются на баптиста Татуйку и кулака Антона Козлова; есть и другие. В Казанке усердствуют во-всю мельник Курковский, Поляков, Ковалевы, Гнатюк и еще кое-кто. Созываем совещание с фроловцами. Сходили к сергеевцам. Ребята вопят: «Надо что-то делать со шпионами, домой хоть глаз не кажи, — сейчас же в штаб сообщают». Решено расстрелять нескольких, известных деревням по своим шпионским делам, — решает общее собрание сельских групп партизан. Гоголев и Ильюхов подробно знакомятся с обвинением. Некоторых отправили «на лоно авраамово». Астахов, который изнасиловал учительницу, а другую (Эмир-Пожарскую), защищавшуюся, застрелил, приговорен к смертной казни. Приговор приведен в исполнение. Козлов убит в перестрелке своей же шайкой при дележе добычи.
Вот калейдоскоп жизни, проходившей перед нами. Надо поспеть всюду, а руки коротки. Но все же стало как-то поспокойнее. Революционным действием горизонт очищается от этой гадкой мути. Жизнь и работа наша замкнулись в долине Сучана. Что творится кругом? Не знаем. Что и где творят другие наши товарищи? Белые газеты полны гимнов победы: все мы не раз расстреляны, убиты, повешены и т. д. При встречах с товарищами и партизанами иные глазам не верят: да как же, ведь писали…
Вот и сентябрь на исходе. Осень крадется, а за ней и зима… Опыт прежних неудач учтен нами. Надо строить зимние базы в глуши тайги, чтобы уберечься от жаждущих партизанской крови и партизанских голов. Отправляем разведывательную экспедицию. Нашли в «Белой пади» доброе место: глухое, кругом скалы да непролазная чаща, тайга. Зверья полно. Строим первый барак с расчетом на 20—25 человек. Пришли Лазо и Сенкевич, хотят быть с нами на всякий случай. Вдруг сообщают колчаковские солдаты с рудника — коротенькая записка: «Штаб знает, что зимовье в «Белой пади». Берегитесь». Коротко и ясно. Кто бы мог выдать? Осмотрелись, а Ванька Корявый, зять Гришки Ковалева-Распутина, у нас в группе был. Надо поймать. Позже попался и поплатился головой. Новый план и новая база еще дальше, в еще более глухом месте. Сенкевич обещал достать через Надю (сестру милосердия во Владивостоке) учебники английского языка и другие. Хотим заняться в нашем «таежном университете». Хочется жить, знать и работать над собой, хоть между другими делами. База готова. Надо подумать о «харчах». Идем в Казанку. Тамошние кулаки сбежали с колчаковцами, боясь мести партизан за свою предательскую работу, о которой знает вся деревня. Хлеб они успели сжать и сложить дома в скирды. Беремся за молотьбу. У нескомпрометированного перед партизанами и белыми кулака Мирошниченко во Фроловке берем молотилку, устанавливаем на току. Работа кипит. Тут же ссыпаем в мешки, и на телегах — в сопки. Ночью налет. Никита Симонов и Гришка Распутин привели колчаковцев и японцев. Группа партизан, ночевавшая без караула в фанзе, поймана. Тут же, на глазах матерей и отцов, за деревней варварски расстреляли 9 человек. Гоголев и Лыбзик опять попали под обстрел облавы, взятые в кольцо, но удачно прорвались и опять живы и невредимы. Опять казанцев взяли в переплет: зачем да почему дали молотить хлеб своих «граждан»! Писарь Полунов вручил командиру белого отряда общественный приговор, предусмотрительно составленный перед молотьбой хлеба для реабилитации крестьян. На приговоре была сделана надпись Гоголевым:
Мы партизаны, с одной стороны, и армия Колчака с интервентами, с другой, — враждебные друг другу армии двух борющихся классов: рабочие и крестьяне, с одной стороны, и мировой капитал — с другой. Для подавления нас, партизан, русской буржуазии помогают правительства почти всех стран. Мы пока одни, и оружие и средства у нас — наша вера в победу пролетарской революции. Хлеб бежавших кулаков-мироедов мы в праве взять для подкрепления себя, и мы берем. Вмешательству общества мы дадим вооруженный отпор. Гоголев.
Помимо расстрелянных белые еще арестовали 13 человек, угнали с собой и потом отослали в раздольненский концентрационный лагерь.
Не успели мы похоронить товарищей, как узнали с рудника, что в штаб к белым приходил проживавший в Казанке в доме одного бежавшего (Холуева) печник Павел. По возвращении с рудника его отправили к праотцам.
Мы забрали у кулаков все оставшееся имущество — лошадей, коров, свиней и прочее. Все это пошло на усиление средств нашего, теперь крепко сколоченного, отряда в 30 человек. Тут новая прореха. В некоторых селах семьи рабочих живут впроголодь. Терроризированные крестьяне боятся их содержать, так как кулаки исподтишка грозятся выдать. Отправляемся с отрядом по этим селам, облагаем кулаков по раскладке, сами собираем муку, овощи, мясо и все распределяем среди жен рабочих. Такую продразверстку провели в Сергеевке, Бровничах и других селах. Конфисковали у кулаков шесть лошадей, телеги, сбрую и роздали разоренным колчаковцами партизанам.
Снова постепенно, шаг за шагом, начинаем разгонять уныние, сеять уверенность, что дело наше правое и что близок час, когда мы будем праздновать победу. Теперь мы крепко связались с сучанским колчаковским гарнизоном. Он вскоре перешел на нашу сторону. Зимовать в сопках нам не пришлось. С переходом к нам двух рот мы создали Первый Дальневосточный советский полк, который, впитав в себя сотни разрозненных до этого партизан, вместе с другими отрядами красных партизан Приморья разбил чертоги палача Иванова-Ринова.