Было ещё много всяких тревог. Особенно серьёзную тревогу вызвало подозрение, что существует тайная телефонная линия, проходящая от какого-нибудь города, вроде Армантьера, через «ничью землю» в немецкие окопы. Проверка десятков неработающих линий на передовых позициях была нелёгким делом.
Когда в 1917 году в Аррасе приблизился день, намеченный для наступления, умники из местного штаба опять решили, что мирные жители, несколько десятков которых упорно продолжало оставаться в разрушенном и отравленном газами городе, держат связь с противником, пользуясь в качестве курьеров собаками и рыбами.
Во время этой «собачьей» паники шёл сильный снег, и каждое утро можно было увидеть офицера разведки, тщательно изучающего следы вокруг Арраса.
Откуда и куда идут следы? Разведка совала свой нос в интимнейшие дела собачьей жизни. Крестовый поход против рыб был более сложной задачей. У Арраса река Скарп слегка отклоняется на восток, т. е. к германским позициям. Что проще для шпиона-рыбака, как поймать рыбу, разрезать, вложить в неё своё донесение и затем бросить усопшую обратно в реку? Примерно через час мёртвая рыба или мёртвая собака, деревянный ящик, словом, что хотите, достигнет германских позиций. И вот в Аррасе поперёк реки протянули сети различной частоты, и каждый день весь отвратительный мусор, собранный сетями, подвергался тщательному осмотру.
Всем животным была объявлена война — и живым и мёртвым. Приказали пристреливать всех собак, блуждающих вблизи окопов. Одно время циркулировал совершенно легендарный рассказ о «серой собаке из Армантьера». Это четвероногое, как говорили, было германской полицейской собакой; она пробиралась в Армантьер, являлась к шпиону, получала симпатичный кусок мяса из его рук и затем шла обратно в «Гуннландию» с последними военными новостями за ошейником.
Все эти тревоги, а их было немало, могут сейчас показаться пустяковыми, если их рассматривать вне перспективы. Война в то время была войной-младенцем; она еще не выросла в ужасное чудовище, владеющее тонко рассчитанным искусством, в которое превратилась впоследствии.
По мере развития операций — весна за весной, осень за осенью — исчезали старые страхи, уступая место новым.
Первым и самым главным из них была «самолётобоязнь». Самолёт, как средство связи, имел определённые преимущества. Предположим, Британскому генеральному штабу срочно понадобились сведения о германском тыле в Бельгии. Чтобы добраться кружным путём через Голландию а затем вернуться тем же путем, агенту потребовалось бы, по меньшей мере, двенадцать дней. Самолёт же мог быстро доставить шпиона в Бельгию, а через несколько часов или дней забрать его обратно; следовало лишь сговориться о месте и времени посадки. Для этой деликатной миссии — высадки шпионов — отобрали специальных лётчиков. Десантниками обычно бывали бельгийцы. Один мой приятель, провожавший ночью такого десантника, рассказывал: человек, который собирался лететь, молодой бельгийский клерк,
(отсутствуют страницы 67–68)
командования. В этой беседе я высказал предположение, что вся война могла бы пойти по совсем иному руслу, если бы существовало тайное радио; прежде всего мы смогли бы снабдить наших агентов в Бельгии секретными установками и поддерживать непрерывную связь. Ещё значительней такой аппарат повлиял бы на самый ход военных операций.