Вечером мамки и няньки, повитухи и дворцовые дурки суетливо заскрипели дверями и половицами: «Царь приехал…» Воробьиха кинула в свечу крупицу ладона — освежить воздух, — и сама юркнула куда-то… Петр вбежал наверх через три ступени. Пахло от него морозом и вином, когда наклонился он над жениной постелью.
— Здравствуй, Дуня… Неужто еще не опросталась? А я думал…
Усмехнулся, — далекий, веселый, круглые глаза — чужие… У Евдокии похолодело в груди. Сказала внятно:
— Рада бы вам угодить… Вижу — всем ждать надоело… Виновата…
Он сморщился, силясь понять — что с ней. Сел, схватясь за скамейку, шпорой царапал коврик…
— У Ромодановского обедал… Ну, сказали, будто бы вот-вот… Думал — началось…
— Умру от родов — узнаете… Люди скажут…
— От этого не помирают… Брось…
Тогда она со всей силой отбросила одеяла и простыни, выставила живот.
— Вот он, видишь… Мучиться, кричать — мне, не тебе… Не помирают! После всех об этом узнаешь… Смейся, веселись, вино пей… Езди, езди в проклятую слободу… (Он раскрыл рот, уставился.) Перед людьми стыдно, — все уж знают…