Дотянувшись, Овдоким ласково потрепал его.
— По порядку говори, касатик, — как тебя обидели-то?
Кузьма насупился, засопел.
— Тяжелы их сделал, ошибся маленько… Человек я бедный… Были у меня сделаны малые крылья, — кое из чего, из лубка, из кожи… На дворе с избы прыгал против ветра, — шагов пятьдесят пронесло… А голова-то у меня уж горит… Научили, — пошел в Стрелецкий приказ и закричал: караул… Схватили и — бить было, конечно… Нет, говорю, не бейте, а ведите меня к боярину, знаю за собой государево дело… Привели… Сидит, сатана, морду в три дня не обгадишь. Троекуров… Говорю ему: могу летать вроде журавля, — дайте мне рублев двадцать пять, слюды выдайте, и я через шесть недель полечу… Не верит… Говорю, — пошлите подьячего на мой двор, покажу малые крылья, только на них перед государем летать неприлично. Туда, сюда, податься ему некуда, — караул-то мой все слыхали… Ругал он меня, — за волосы хватил, велел евангелие целовать, что не обману. Выдал восемнадцать Рублев… И я сделал крылья раньше срока… Тяжелы вышли. Уж здесь, в кабаке, — понял… Пьяный — понял!.. Слюда не годится, пергамент нужен на деревянной раме!.. Привез их в Кремль, пробовать… Ну, и не полетел, — морду всю разбил… Говорю Троекурову — опыт не удался, дайте мне еще пять рублей, и тогда голову отрубите, — полечу… Боярин ничему не верит: вор, кричит, плут! Еретик! Умнее бога хочешь быть… При себе приказал — двести батогов… Вынес, братцы, все двести, — только зубы хрустели… Да ведено доправить на мне восемнадцать истраченных рублев, продать кузню, струмент и дворишко… Что мне теперь голому — в лес с кистенем?
— Одно это, страдалец, — проговорил Овдоким тихо, явственно.
Кузьма Жемов пристал к Овдокимовой шайке. Купили ему на толчке валенки, армячишко. Стали теперь ходить по Москве вчетвером, — на базары, к торговым баням, в тесные переулки Китай-города. Иуда воровал по карманам. Цыгана научили закатывать зрачок, чтобы глазное яблоко страшно вылезало из век, и петь Лазаря. Кузьме надевали на шею веревку, и Овдоким водил его как безумного и трясучего: «А вот сумасшедшему на пропитание, — с дороги, с дороги, с дороги, касатики, а то как бы не кинулся…» Набирали за день на пропитание, а когда и на штоф. Труда было много, а страха еще более, потому что государевым указом таких теперь ловили и отводили в Разбойный приказ.
Великий пост кончался. Над Москвой все выше всходило весеннее солнце. На солнцепеках капало, таяло, начало пованивать. Снег, размешанный с навозом, уже не скрипел под полозьями. Однажды вечером в харчевне Овдоким заговорил:
— Не пора ли, ребятушки, собираться в дорожку… Жалеть нам здесь некого… Дайте только бугоркам провянуть. Пойдем на волю…
Иуда заспорил было:
— Малым количеством, без оружия, в лесах погибнем с голоду…