Приподняв живот, тянулся за штофом. И мажордом, гуда же, пропал. Ну вот — по лестнице загрохотал кто-то вниз башкой.
— Тише, дьяволы!.. О господи…
Вбежала шалая Антонида, — волосы растрепаны, на самой — старая матернина шуба.
— Антонида, сядь ты, ешь…
— Да, ах, тятенька…
Схватила пуховый платок, кинулась в сени. Роман Борисович стал искать — чего бы еще съесть. Над головой (в светлице) поволокли что-то, уронили, — посыпался сор с дощатого потолка. Что же это такое? Дом ломают?.. Крутя головой, положил осетринки.
В дверь внесло княгиню Авдотью, — в шубе, в теплых платках, — ткнулась у стены на венецианский стул. С перепугу осунулась: за всю жизнь два раза только уезжала из Москвы — к троице и в Новый Иерусалим. И вдруг такой путь и — наспех…
— Чего ты загодя обмоталась платками? Размотайся, поешь. В дороге не еда, слезы.
— Роман Борисович, далек ли поход-то?
— В Воронеж, мама.