В дверях морга была давка. Женщины в дорогих мехах, курносенькие мидинетки, подозрительные личности из предместий, любопытные консьержки в вязаных пелеринках, хроникёры с потными носами и смятыми воротничками, актриски, цепляющиеся за мясистых актёров, — все стремились взглянуть на убитого, лежавшего в разодранной рубашке и босиком на покатой мраморной доске, головой к полуподвальному окну.
Особенно страшными казались босые ноги его — большие, синеватые, с отросшими ногтями. Жёлто-мёртвое лицо «изуродовано судорогой ужаса». Бородка торчком. Женщины жадно стремились к этой оскаленной маске, впивались расширенными зрачками, тихо вскрикивали, ворковали. Вот он, вот он — любовник дамы с бриллиантовой шпилькой!
Семёнов ужом, впереди Роллинга, пролез сквозь толпу к телу. Роллинг твёрдо взглянул в лицо убитого. Рассматривал с секунду. Глаза его сощурились, мясистый нос собрался складками, блеснули золотые зубы.
— Ну что, ну что, он ведь, он? — зашептал Семёнов.
И Роллинг ответил ему на этот раз:
— Опять двойник.
Едва была произнесена эта фраза, из-за плеча Роллинга появилась светловолосая голова, взглянула ему в лицо, точно сфотографировала, и скрылась в толпе.
Это был Шельга.
40
Бросив Семёнова в морге, Роллинг проехал на улицу Сены. Там всё оставалось по-прежнему — тихая паника. Зоя не появлялась и не звонила.