— Здесь все прогнило насквозь. Будущего нет. Ну да, я ошибся, ошибся, признаю… Вы правы, вы, вы… (И, как тень, что выплыла из щели адского мрака, мертвыми глазами глядит на Орфея, — живого, оттуда, из жизни)… Вы о нас никогда не вспоминаете? Да, да, — чего о нас вспоминать? Мы — трупы. Ах, какая здесь гадость (схватился за седые волосы)… Ложь, пакость, мелко, ничтожно. Скажи, — все правда, что пишут у вас в газетах? Да, да — чего же вам лгать. И люди счастливые? Так, так, так… Скажи, — вернуться мне нельзя?.. Конечно, конечно, сам понимаю, нельзя… А вот — ему? Он — художник, вне политики…
Художник У., будто выламывая кирпичи из глотки, говорит:
— Я подумываю. Может быть, я и решу съездить в Россию… Скажите, — скажем, я переезжаю границу, — меня может схватить ЧК и расстрелять?..
— Не знаю, — отвечаю ему. — Таких случаев у нас не было, по-моему. Вы путаете нас с какой-нибудь другой страной. Конечно, если вы перейдете границу без паспорта, на лыжах, ночью, — неприятности некоторые обеспечены.
— Хорошо, я вам верю… Предположим, я приехал в Москву. Я захотел есть. Могу я купить хлеба себе?
— Не знаю, — отвечаю ему, — может быть, вы привыкли кушать какой-нибудь особенный хлеб… А вообще у нас хлеба купить можно, булочных больше, пожалуй, чем здесь…
Так они сидели — две растерзанных тени в бистро, где за цинковым прилавком усатый хозяин мыл кружки. Пиво в кружках было горькое. Ночь за дверью была душная, грозовая…
Писатель Х., перегнувшись через стол, впиваясь глазами мне в лицо, спросил:
— Такого ощущения нет, что вы приехали сюда и дышите свободным воздухом?
— Нет, такого ощущения нет…