РАПП еще не изжит в подходе к видению жизни, в подходе к изображению жизни. (Это относится и к «маститым» и к молодым, ко всем.)
Его тлетворный дух сказывается и в упрощенчестве, и в халтурной развязности, и в бойкости приспособленчества. То тут, то там рапповская болезнь еще проступает как сыпь на полнокровном и мощном теле нашей молодой литературы.
РАПП ломал и коверкал тончайшие аппараты художественного восприятия и мышления. Не нужно забывать, что формально граница между искусством и неискусством почти неуловима. Но искусство отличается от неискусства так же, как живая роза от цветка из крашеных стружек.
Искусство — одна из величайших сил, формирующих человеческое развитие.
Неискусство — опасная и вредная ложь, которая искажает действительность и отвращает от ее глубокого познания.
РАПП именно так и подменял: авербаховским валенком растаптывал живые розы и с провокационной усмешечкой подносил многомиллионным читательским массам крашеную розу из стружки.
РАПП требовал от искусства схем и схематического мышления под видом якобы диалектического мышления.
Единство противоречий — это самый процесс жизни, процесс сложной человеческой истории, где менее всего уместно упрощенчество или сведение всего процесса к простой трехчленной формуле.
РАПП боролся (окриками, угрозами, поношением) со всякими попытками непосредственного художественного наблюдения жизни. РАПП требовал схемы. РАПП нагонял обручи на головы молодых писателей, на глаза им подвязывал шоры.
В дискуссии о РАППе, в чистке литературы от остатков рапповского сора нельзя (и даже вредно) ограничиться одними фигурами рапповцев. Нужно всем нам почистить и самих себя. То, что мы заклеймили Авербаха и его сподвижников, еще не значит, что «на Шипке все спокойно».