— А что же про меня говорят? — подхватил Басманов, лукаво прищурясь.
— Да уж и того бы довольно, что ты сам рассказываешь; а то говорят про тебя, что ты перед царем, прости господи, как девушка, в летнике пляшешь!
Краска бросилась в лицо Басманова, но он призвал на помощь свое обычное бесстыдство.
— А что ж, — сказал он, принимая беспечный вид, — если и в самом деле пляшу?
— Тогда прости, — сказал Серебряный, — мне не только с тобой обедать, но и смотреть на тебя соромно!
— Ага! — вскричал Басманов, и поддельная беспечность его исчезла, и глаза засверкали, и он уже забыл картавить, — ага! выговорил наконец! Я знаю, что вы все про меня думаете! Да мне, вот видишь ли, на всех вас наплевать!
Брови Серебряного сдвинулись, и рука опустилась было на крыж его сабли, но он вспомнил, с кем говорит, и только пожал плечами.
— Да что ты за саблю-то хватаешься? — продолжал Басманов. — Меня этим не напугаешь. Как сам примусь за саблю, так еще посмотрим, чья возьмет!
— Прости! — сказал Серебряный и приподнял завесу шатра, чтобы выйти.
— Слушай, — вскричал Басманов, хватая его за полу кафтана, — кабы на меня кто другой так посмотрел, я, видит бог, не спустил бы ему, но с тобой ссориться не хочу; больно хорошо татар рубишь!