Игуменья повела князя через сад к одинокой келье, густо обсаженной шиповником и жимолостью. Там, на скамье, перед входом, сидела Елена в черной одежде и в покрывале. Косые лучи заходящего солнца ударяли на нее сквозь густые клены и позлащали над нею их увядающие ветви. Лето приходило к концу; последние цветы шиповника облетали; черная одежда инокини была усеяна их алыми лепестками. Грустно следила Елена за медленным и однообразным падением желтых кленовых листьев, и только шорох приближающихся шагов прервал ее размышления. Она подняла голову, узнала игуменью и встала, чтоб идти к ней навстречу, но, увидев внезапно Серебряного, вскрикнула, схватилась за сердце и в изнеможении опустилась на скамью.
— Не пугайся, дитятко! — сказала ей ласково игуменья, — это знакомый тебе боярин, друг твоего покойного мужа, приехал нарочно проститься с тобой!
Елена не могла отвечать. Она только дрожала и, будто в испуге, смотрела на князя. Долго оба молчали.
— Вот, — проговорил наконец Серебряный, — вот как нам пришлось свидеться!
— Нам нельзя было свидеться иначе!.. — сказала едва внятно Елена.
— Зачем не подождала ты меня, Елена Дмитриевна? — сказал Серебряный.
— Если б я подождала тебя, — прошептала она, — у меня недостало бы силы… ты не пустил бы меня… довольно и так греха на мне, Никита Романыч…
Настало опять молчание.
Сердце Серебряного сильно билось.
— Елена Дмитриевна! — сказал он прерывающимся от волнения голосом, — я навсегда прощаюсь с тобой, навсегда, Елена Дмитриевна… Дай же мне в последний раз взглянуть на тебя… дай на твои очи в последний раз посмотреть… откинь свое покрывало, Елена!