— Ты приехала сюда и сделала доброе дело, — сказала Долли, внимательно высматривая ее.
Анна посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.
— Не говори этого, Долли. Я ничего не сделала и не могла сделать. Я часто удивляюсь, зачем люди сговорились портить меня. Что я сделала и что могла сделать? У тебя в сердце нашлось столько любви, чтобы простить…
— Без тебя бог знает что бы было! Какая ты счастливая, Анна! — сказала Долли. — У тебя все в душе ясно и хорошо.
— У каждого есть в душе свои skeletons[16], как говорят англичане.
— Какие же у тебя skeletons? У тебя все так ясно.
— Есть! — вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка сморщила ее губы.
— Ну, так они смешные, твои skeletons, a не мрачные, — улыбаясь, сказала Долли.
— Нет, мрачные. Ты знаешь, отчего я еду нынче, а не завтра? Это признание, которое меня давило, я хочу тебе его сделать, — сказала Анна, решительно откидываясь на кресле и глядя прямо в глаза Долли.
И, к удивлению своему, Долли увидала, что Анна покраснела до ушей, до вьющихся черных колец волос на шее.